Я родился  в Плотниковом переулке на Арбате в семье известного писателя – фантаста и общественного деятеля Сергея Георгиевича Жемайтиса и Наталии Борисовны Жемайтис, урожденной Паниной.
Мой отец принадлежал к фамилии литовцев – каторжан, сосланных на Дальний Восток. Поэтому подробных сведений о его родословной я не имею.
Моя мать является потомком двух достаточно известных в России фамилий Гончаровых и Паниных.
Встреча моего отца и матери, конечно, дело случая, но, занимаясь изучением архитектуры своей личности и с этой целью анализируя свою родословную, я начинаю приходить к странному заключению, что Случай этот далеко не «случаен» и скорее играет роль Слуги Провидения.
Тот, кто интересуется моим творчеством и философскими взглядами, может узнать, почему я так думаю, и посмотреть материалы моего родословного древа, а также прочитать два эссе, его сопровождающие.

 

Генеалогическое древо

 

Самоанализ.
Долгое время я не обращал никакого внимания на свое генеалогическое древо, но некоторые удивительные события последнего времени невольно заставили меня это сделать.
Насколько я себя помню, во мне всегда существовал интерес к некоторым высшим философским проблемам бытия. Это во многом определило направление всей моей жизни, целью которой я считаю служение философии и литературе.
Я родился в советское время, в эпоху воинствующего материализма и «строительства коммунизма», но с некоторых пор совершенно отчетливо стал осознавать, что так называемая материя в основе своей не может объяснить и малой части всех уникальных событий и явлений, из которых складывается поток жизни.
Я отношусь к удивительному поколению, которое появилось в эпоху, казалось бы, до самого основания разрушившую на пространствах, как России, так и ее колоний всю прежнюю, как «местную», так и мировую культуру.
В это, совсем недавнее и по-своему грандиозное время, официально не существовало ни Бога, ни дьявола, ни высшей морали, которую большевики пытались подменить неким классовым суррогатом понятий о коммунистическом «добре» и «зле».
Даже Христос, Будда и Магомет не признавались существовавшим режимом, как реальные личности. Кому-то оказалось выгодно, чтобы их якобы не было. Не случайно Михаил Булгаков вложил в уста Воланда слова о том, «что, чего не хватишься, того у вас и нет».
Действительно, в той пустыне духа, которую весьма успешно создали коммунисты , и в которой мы на самом деле продолжаем обитать и поныне, множество объектов культуры и веры, без которых в принципе не может жить человек, полностью отсутствовали.
Но в этом поразительном и трагическом отрезке истории, на мой взгляд, был и один безусловный плюс. Так как в обществе «чистого листа» не существовало традиций ни веры, ни философии, ни культуры, а имелись лишь фрагменты этих традиций, то человеку философского склада не оставалось ничего другого, как попытаться собрать осколки прежнего мира для того, чтобы найти ответы на волнующие его вопросы о высшем смысле жизни, Боге, вечности, бесконечности, архитектуре мира и подлинной роли человека в нем.
На этот тернистый путь в определенный момент моей жизни встал и я. Когда я стал подбирать осколки великой русской и мировой культуры и пытаться для себя объяснить, как устроен мир, кто им правит и есть ли Бог, а если он есть, то почему мир столь жесток и несправедлив, а если его нет, то как может «мертвая» материя созидать столь разумные и фантастические по сложности своей объекты, я не смог для себя ответить ни на один из этих вопросов так, чтобы в ответах моих не существовало бы натяжек и неискренности.
Когда же я из осколков «прежнего мира» сложил для себя некие, ранее существовавшие великие здания Веры, Культуры и Философии, то с огромным удивлением обнаружил, что архитектура и этих «сооружений» не позволяет мне искренне ответить на волновавшие меня «вечные вопросы».
Я не мог искренне представить себе, что такое, например, Троица, и как она раздельно и вместе в трех лицах способна править миром. Я не понимал, как может всемилостивый Бог править всем живым и допускать вопиющую несправедливость жизни. При всем при том я не мог представить себе мироздания, существующего без некоей управляющей им силы.
Здесь я напоминал себе героя Ф. Достоевского Ивана Карамазова, не признававшего устройства Божьего мира таким, каким он был создан Творцом.
Я не имел в себе дара и сил до конца поверить в чудеса веры, в воскресение, вечную жизнь, исцеление и прочее. Но при этом я совершенно искренне ощущал, что в разрушенном здании прежней Веры и Истины таился великий и еще, в сущности, не понятый иной смысл.
И вот тогда я тишине души своей ощутил, что не только новый, но и старый мир прежней истины и прежних ответов на вечные вопросы бытия меня не может устроить.
Что-то мешало мне жить в этом уютном, но прежнем мире. В то время я ясно осознал, что старый мир взорвался не зря, и что некий новый мир, ради которого исчез старый, присутствует рядом, но пока я его не могу заметить.
Этот мир существует даже не в реальностях жизни, но, прежде всего в душах множества людей, которые сами этого еще и не подозревают.
Я видел приближение мира новой истины, раскрывающей невиданные духовные горизонты и позволяющей, нет, не отвергнуть все прежние истины, но получить более ясные ответы на великие вопросы бытия.
Сейчас я уже осознаю, что в действительности я видел элементы гигантской мозаичной картины, каждый фрагмент которой имел свое значение, но в отдельности, «не освещенный» общим замыслом полотна, он казался мне случайным, если не абстрактным.
Фрагменты эти, словно некие файлы «падали» в пространство моего сознания в совершенном беспорядке, однако, наблюдая за их приходом, я стал ощущать за этим процессом присутствие некоего «теневого режиссера», словно снимавшего где-то, совсем рядом со мною поразительное кино и зачем-то показывающего мне его отрывки.
Как и положено настоящему режиссеру, он работал не по порядку, а в зависимости от ситуации, случая или же настроения. Поэтому начало фильма рождалось в конце работы над картиной, а конец – в начале. Все остальные элементы ее направлялись мне также в некоем художественном беспорядке. Общая идея картины была известна только ее, находящемуся в «тени разума», создателю.
Получаемые мною фрагменты были удивительны, но внешне никак не связаны между собою. Они касались тех проблем, которые волновали меня на протяжении всей моей жизни. А именно философских вопросов устройства МироЗдания, созидания пространства, времени, творчества и сверхтворчества, «божественного» управления миром и цели человеческой жизни в этом мире. Каждая из них, как я чувствовал, имела отношение к тому новому миру, приближение которого я ощущал всем своим сознанием.
Миру новой истины и нового понимания мироздания, который должен прийти на смену старому миру. И фрагменты этого потока, напоминавшего мне некое «вселенское кино», демонстрируемое моему разуму, были весьма и весьма необычны и подчас вызывали мое изумление, поскольку я не мог знать их скрытого смысла.
Однажды я увидел, что в глубине моего сознания возникла картина, состоящая из двух шаров, один из которых помещался в другом и, светясь, отражался в последнем.
Шары медленно вращались, и свет, исходящий от внутреннего шара освещал поверхность шара внешнего. Я чувствовал, что картина эта имеет большое значение, но не имел еще информации, чтобы понять ее скрытый смысл.
Потом я заметил иную картину. Поток абстрактных частиц пронизал пространство и исчез в небытии. Само по себе это действо не было чем-то уникальным, но я опять же предчувствовал в этой абстракции неразгаданный еще смысл.
Как-то передо мною предстало белое пространство, и я понял, что я должен пройти до его «конца», то есть до того уровня, когда оно «кончается». То есть я интуитивно осознал, что ко мне пришел образ бесконечности.
Одновременно я осознал, что внутри самого сознания есть некая архитектура, способная подвести меня к бесконечности и помочь затем понять, как она рождается. И когда я дошел до конца границы этого образа, я вдруг ощутил толчок.
После этого образ бесконечности посетил мое сознание. При этом я вдруг понял, что бесконечности не существует. Поскольку ее порождает наш разум, созерцающий белое абсолютное пространство. Именно оно, сталкиваясь с архитектурами моего разума, созидало бесконечность.
Все увиденные мною картины и, казалось бы, не связанные друг с другом странные мысли, были своего рода «кубиками», из которых должна была сложиться некая цельная картина. Но что она изображала, я еще не мог знать.
Приходили же эти «видения» и «послания» совершенно неожиданно в самых разных местах и ситуациях. На террасе дачи, в лесу, во сне, во время беседы, или в тиши прогулки. В одиночестве, вдвоем, или же в многочисленном обществе.
Время, место, социальная система, запреты и разрешения в виде введения или отмены цензур, возраст и все такое прочее не имели для потока этих «картин» абсолютно никакого значения. Они приходили не просто так. В них находился некий алгоритм запечатления.
То есть я обязательно должен был их записать в своем дневнике. Если этого не происходило, то «видения» повторялись и начинали приходить вновь и вновь, и действо это становилось навязчивым и начинало отрицательно влиять на работу моего сознания. Иначе говоря, записывая их, я словно освобождал свой разум для получения все новых и новых файлов.
В определенный момент в дневнике моем и в сознании собралось великое множество фрагментов некоей картины, общий философский и художественный смысл которой я предчувствовал, но все еще не мог понять.
Что-то должно было случиться, чтобы тот «режиссер», что направлял в мою память поток этих отрывков , начал из них монтаж своего фильма. Однако время шло, а «режиссер» все не давал о себе знать.
Именно в этот, переломный для моего миросозерцания момент ожидания смысла увиденного , во мне странным образом возник интерес к искусству авангарда. Не могу сказать, чтобы я был его поклонником, однако неожиданно для меня самого это искусство стало привлекать мое пристальное внимание.
Этот интерес также был «спущен» в мой разум, словно некий файл, способный акцентировать мое внимание на том странном искусстве, которое меня, по большому счету, никогда не интересовало и даже было чуждо мне.
Постепенно я стал предчувствовать, что разрозненные абстракции, созданные художниками в начале двадцатого века, также чем-то напоминают некое закодированное и еще никем не понятое «послание» в будущее, но что самое удивительное, что послание это имеет какое-то отношение и ко мне, вернее к той «россыпи драгоценной мозаики» из образов, мыслей и фантазий, что хранилась, как в моем философском дневнике, так и в архитектурах моего сознания .
Вскоре я ясно почувствовал, что интерес к этому искусству также есть некий элемент данной мозаики, своего рода абстрактный фрагмент картины, который, возможно, позволит сложить и другие фрагменты в положенном им порядке.
Так я начал заниматься даже не искусством, но философией авангарда. Не буду говорить здесь о моих наблюдениях над этим потрясающим и абсолютно еще не понятым никем философским явлением.
Тот, кого заинтересует мои мысли об этой сфере, сможет ознакомиться с ними в моей книге , а также концепции выставки «Авангард и архитектура сознания», отрывки из которых также можно найти на страницах моего сайта.
Здесь скажу лишь об одном моем наблюдении, связанном с этим искусством, и имеющем отношение к тем элементам картины, которые я записывал всю свою жизнь.
Наблюдение это касается искусства кубизма, желание понять тайный смысл которого в определенный момент стало просто навязчивым. Казалось бы, какая связь могла быть между кубизмом и моим мозаичным дневником? Но, как вскоре выяснилось, связь эта имелась.
Рассматривая произведения кубистов и читая кое-что из их трудов, я понял то, что они, создавая свои произведения, сами не подозревали скрытого в них грандиозного смысла.
В действительности кубисты заглянули в глубины архитектур свого сознания, в те его скрытые от нас «просторы», где рождаются зрительные образы.
Когда мы видим предмет, то наше сознание расщепляет его на миллионы кубиков, которые затем собираются тем же сознанием , но в несколько ином порядке, образуя при этом то, что мы называем образом.
Обычно процесс этот идет в бессознательном. Мы не можем его наблюдать. Кубисты же видели то, что не было дано другим. Они показали, как из мозаики бесконечных кубиков-файлов собирается некая новая картина. Картина нового уникального и никогда ранее не существовавшего образа.
Нет, они, как всякие настоящие художники, не знали и не понимали, что именно им дано увидеть. Они лишь чувствовали свой дар и первыми из людей запечатлевали работу тайных архитектур сознания.
Когда я это понял, то мне приснился сон. Я видел бесконечные абстрактные фрагменты какой-то огромной прекрасной картины.
Они парили в пространстве моего сознания до того момента, пока идущий откуда-то из глубины пространства свет, не озарил их. И вот тогда они, послушные воле некоего невидимого режиссера, соединились в единую, потрясающую картину.
Когда я проснулся, мне все стало ясно. Мой философский дневник напоминал мне отныне не бессмысленную россыпь из «кубиков», а вполне строгий «текст», находящийся в моем сознание в виде обрывков и фрагментов.
Текст этот походил на некое мысленное интернет – сообщение, приходящее в виде множества бессмысленных отрывков, затем собираемых с помощью алгоритма, шифрующего последовательность соединения фрагментов мозаики между собой.
Когда я понял и это, то неожиданно я нашел в своем сознании и алгоритм, позволяющий собрать находящееся в нем странное «послание» и воссоздать ту картину, что направлял в мой разум, стоящий в его тени, «режиссер».
Так мой странный и парадоксальный интерес к искусству авангарда получил свое неожиданное, вполне разумное объяснение.
Интуитивно я почувствовал огромное значение этой философии, в том числе и для создания здания моей собственной картины МироЗдания , а также для наблюдения за архитектурами своего собственного сознания. Вот так родился мой творческий метод, позднее позволивший мне создать четыре совершенно разные книги.
Романы «Абстрактный человек» и «Паря над бездной Райских врат», философскую книгу «Не Бог, но Мир» и книгу о сущности современного искусства – «Авангард и архитектура сознания».
Все они на самом деле отражение моего духовного пути к открытию нового мира, который вскоре неожиданно во всей своей красе и мощи предстанет и перед всем человечеством, что полностью изменит жизнь на Земле.
Я начал это эссе с упоминания о том, что я долгое время не обращал внимания на свою родословную, но некоторые удивительные события заставили меня это сделать.
Выше я кратко рассказал об этих событиях, неожиданно заставивших меня также понять, что и вся моя родословная, как по линии моего отца, известного писателя – фантаста, человека большого таланта и кристальной душевной гармонии и чистоты, так и со стороны моей матери, чей род связан с линией известной в России дворянской фамилии Гончаровых, имеет отношение к той же идее «сложения картины мира» из некоей мозаики разрозненных файлов.
Как в случае с творчеством, так и при созидании архитектуры рода, мы имеем дело с неким универсальным и удивительным процессом, собирания целого из множества частных фрагментов. Мы видим великое и тайное строительство новых архитектур сознаний, а значит и новых личностей.
И «фрагментами» этими в данном случае являются представители этих двух, абсолютно непохожих и соединившихся, казалось бы, случайно, а на самом деле по Воле Случая, который всегда есть слуга Провидения, лишь в результате войн и революций, родов, которые в конечном итоге архитектурами своих личностей сконструировали и мою личность.
То есть архитектура моего «Я», в известной степени, есть производная от суммы архитектур личностей этих, живших в разные эпохи, людей. Хотел я того или нет, но я в свое время что-то получил от них, сам того и не подозревая.
Неожиданно, при более пристальном рассмотрении своей родословной, я с удивлением увидел, что каждая из личностей моих близких и далеких предков что-то подарила мне, тем самым, внеся свой вклад и в архитектуру моего сознания.
Более того, каждый из этих людей каким-то образом связан с теми разрозненными «файлами», из которых соткалось мое творчество и философия.
И сейчас во мне не исчезает подозрение, что многое из того, что я видел в себе, было следствием даже не моей жизни, но результатом кропотливой работы некоей генетической памяти, донесшей до моего сознания прожитое даже и не мною, а совсем другими, родными мне людьми.

Родословная.
Я родился в Плотниковом переулке, на Арбате. Мой отец известный писатель – фантаст, издатель и общественный деятель Сергей Георгиевич Жемайтис. Моя мать инженер Наталия Борисовна Жемайтис, урожденная Панина.
Помню нашу маленькую комнату на втором этаже старого дубового дома, до революции принадлежащего какому-то известному генералу. Имя его кануло в Лету, но наш дом, жившие в нем обыватели, так и называли «генеральский».
Единственное окно нашей крохотной комнаты выходило в глухую красную кирпичную стену. В углу комнаты расположилась небольшая изразцовая печка, жарко горевшая зимними вечерами.
Во дворе дома стояли многочисленные сараи. Там хранились дрова и жили куры и козы. В раннем моем детстве мне сильно повезло. Я застал еще старомосковский, подлинно арбатский уклад жизни.
Не так далеко от нас, на старом Арбате, жила тетка моей матери Евгения Петровна Панина, тетя Гуля. Она жила в двенадцатикомнатной коммуналке.
Я помню ее рассказ о том, что как-то к ней пришел ее дальний родственник, адвокат, которому до революции принадлежала вся эта огромная квартира.
«Гуля,- сказал он ей, – ты ведь живешь в одной четверти моей спальни!» Так я узнал, что когда-то у людей были такие огромные квартиры и спальни.
У тети Гули в комнате плотными рядами висели многие старинные портреты и фотографии. Как-то позже, когда я уже учился в школе, она показала мне на портрет очень красивой и гордой барыни и сказала, что это ее мама, также Евгения Петровна, но Гончарова.
Так я узнал, что все это множество прекрасных портретов и фотографий представителей древней и известной фамилии Гончаровых, имеет отношение к тете Гуле и к моей маме, которая, кстати говоря, никогда не касалась «темы предков».
Позже я узнал, что говорить о прошлом рода, особенно, если он был достаточно старый, было не принято, потому что это запретил делать еще отец моей мамы – Борис Петрович Панин, мой дедушка. Человек легендарной строгости, запреты которого уже после его смерти взрослые его дети выполняли всю свою жизнь.
Много позже я понял, почему он запретил данную тему для обсуждения. Как-то Евгения Петровна по строгому секрету показала мне его фото в форме офицера Белой Армии и сказала, чтобы я также никому не говорил об этом, но что я должен все же знать, что мой дед был Офицером и закончил Пажеский корпус.
На фото дед стоял, опершись на саблю, в окружении еще трех офицеров. Так я понял, что запрет моей матери не касаться родословной имел свои причины.
И дед мой, и мать жили еще в то время, когда за такую фотографию могли посадить, или даже расстрелять. Даже то, что ее сохранили в семейном архиве, было неслыханной смелостью и даже дерзостью.
Потом времена «потеплели». И я стал все больше и больше узнавать о своих предках. Я узнал, что мой отец из каторжной литовской семьи, которую сослали в Сибирь, на Амур, и что от рода его почти ничего, в сущности, не осталось, даже воспоминаний, поскольку тех, кто помнил, либо расстреляли, либо сгноили на каторге. Остались скудные сведения о том, что его предки жили когда-то в деревне Большой Немайчик, на реке Неман.
Я также узнал, что в моем роду, с отцовской стороны , кроме литовцев, поляков и русских оказался и какой-то «амурский азиат», и бабка моя несла в себе каплю китайской крови. Также я узнал, что с литовской стороны у меня также были предки такой же легендарной строгости, как и с гончаровской.
По семейному преданию прадед мой Адам Адамович Жемайтис отличался своеобычным характером. Еще до революции он превратился в некое подобие литовского толстовца, стал вести натуральное хозяйство и полностью отказался от использования денег.
Все необходимое он не покупал, а менял на рынке, используя в качестве «менного инструмента» произведенные его семьей сельскохозяйственные продукты. Когда один из его сыновей пошел служить приказчиком к купцу, то прадед якобы перестал с ним разговаривать до конца своей жизни.
Вот, собственно, и все скудные сведения о моей литовской родне. Все остальное стерла война, ссылка и каторга. Однако, когда я сейчас всматриваюсь в древо своего рода и , с одной стороны, вижу длинную вереницу родовитых материнских предков, среди которых были известные всей России дворяне, сенаторы, художники, купцы и промышленники, а с другой , наблюдаю короткую, безвестную «литовскую веточку», то я с удивлением ловлю себя на одной мысли.
А именно на той, что все основное, что я имею, если имею, талантливого и интересного в архитектуре своей личности , есть в ней благодаря моему отцу.
Человеку большого таланта, философского и при этом романтического склада ума, кристальной чистоты и честности. Подвижнику, никогда ни при каких обстоятельствах не изменявшему своим гуманистическим принципам.
Когда сегодня я смотрю на свое генеалогическое древо, то тут то там замечаю в нем некие элементы мозаики, из которых сложилась архитектура и моей личности.
Вот моя любовь к литературе. А ведь в моем роду имелись и известные литераторы. Вот мой интерес к истории России и неизвестно откуда появившееся увлечение древней русской литературой. Кто знает, может быть, этот фрагмент архитектуры моего «Я» связан с дочерью Мусина-Пушкина, которая несла в себе гены своего известного отца-медиевиста, нашедшего «Слово о полку Игореве» и была женой моего далеко предка Дмитрия Афанасьевича Гончарова.
А мое генетическое неприятие большевизма, который, кстати, все еще и в завуалированной форме правит Россией и в наши дни? Быть может, оно связано с биографией моего деда, офицера Белой армии ?
А мой странный для меня интерес к искусству авангарда? Откуда он? Кто знает, быть может, он связан и с биографией художницы Гончаровой?
А моя философия и ее явная восточная направленность? Невольно передо мной возникает образ «амурского китайца», по преданию соблазнившего мою прабабку.
А уважение к религиозной философии Л. Толстого? Невольно вспоминаю предания о толстовце Адаме Адамовиче Жемайтисе.
Это лишь некоторые из «кубиков», сложивших здание архитектуры моей личности. Бесспорно, их бесконечно большее количество, чем время и память донесли до меня.
Чуть выше я написал, как во сне со мной случилось удивительное событие. Как я увидел странный светящийся образ, который, как ствол некоего древа «навесил» на себя множество приходивших ко мне всю жизнь мою философских образов и мыслей. Так неожиданно соткалась цельная картина моего мира моей философии и архитектура моего творчества.
Невольно я прослеживаю аналогию этому процессу и в моей родословной. Всматриваясь в древо своего рода, я также вижу множество элементов архитектуры моей личности, рассеянных во времени и пространстве среди ушедших и уходящих эпох в архитектурах многообразных личностей моих предков.
Но также , как из множества фрагментов идей, картин и «посланий», повинуясь некоему внутреннему алгоритму, в один волшебный момент соткалась картина моего мира, философии и творчества, так и из этой родовой мозаики, подчиняясь главной доминирующей архитектуре личности моего отца, постепенно из прекрасного небытия возникло и мое «Я».