Литература

ПАРЯ НАД БЕЗДНОЙ РАЙСКИХ ВРАТ. Глава 1

Глава 1

Старинные французские стенные часы в темном ореховом футляре четко и медленно ударили семь раз. В тот момент, когда звук последнего удара облетел огромный кабинет резного мореного дуба, оттолкнулся от корешков тысяч старинных и новейших книг, стоявших на полках, и медленно погас в складках массивной бордовой портьеры, профессор психиатрии Аркадий Максимилианович Вольский открыл глаза.
Он часто засиживался за работой до двух-трех часов ночи и засыпал прямо в кабинете на старом черном кожаном диване. В своем кабинете он никогда не использовал механического или электронного будильника и всегда просыпался при последнем, седьмом ударе французских часов. Всю ночь они шли без боя, чтобы ударить лишь в определенный им для пробуждения час.
Приезжавший к нему недавно немецкий психиатр и знаток часовых механизмов доктор Швейцер сказал, что таких часов сегодня не сыщешь по всей Европе, а, может быть, и мире. На стене кабинета размещался великолепный раритет неизвестного мастера.
Профессор знал, что под звук этих часов просыпался его отец, известный нейрохирург Максимилиан Аркадьевич Вольский и его дед, профессор Московского университета, физиолог Аркадий Иванович Вольский.
Часы отмеряли общее для их рода время. Все предки профессора во втором, третьем, четвертом и еще бог знает каком колене, работали врачами, а эти старинные часы словно объединяли их жизни, посвященные служению медицине.
Аркадий Максимилианович верил, что само провидение направило его род на это поприще. И каждый в нем поднимался в своем деле на новую ступень, чтобы еще более приблизиться к великому открытию, которое должно было обессмертить их фамилию.
Каждый член ее вносил свою лепту в дело рода, клал свой кирпичик в общее здание. Время объединяло профессора с его известными предками. Оно служило связующей нитью между ним и ими. Поэтому главные часы в семье Вольских шли в его кабинете.
И как можно было ему просыпаться под звук какого-то вульгарного будильника, или еще того хуже – омерзительную мелодию мобильного телефона, которым однажды попыталась разбудить его бывшая жена?

Недавно ему исполнилось пятьдесят лет. Все эти годы он работал, как каторжный и отдыхал только для того, чтобы сохранить здоровье, и каждая минута его бытия медленно, но неуклонно приближала его к тому открытию, ради которого он появился на свет.
Все в его жизни неумолимо подчинялось этой цели. Часто ему приходилось не легко, он впадал в отчаяние, и в который раз хотел все бросить, но этот кабинет, эти часы напоминали ему о его отце и деде, которые служили медицине, подчас, в гораздо более тяжелых ситуациях. Это придавало ему энергии, его старинный род давал ему опору, и он продолжал начатое с удесятеренными усилиями.
Аркадий Максимилианович еще несколько минут полежал на диване, медленно обводя глазами бесчисленные корешки старинных фолиантов и современных книг по медицине. Затем он поднялся и плавно раздвинул тяжелые портьеры. Снопы солнечных лучей ударили ему в глаза.
Москва медленно просыпалась. Из окна виднелись крыши домов. Чуть слышный ветер шевелил верхушки деревьев, а в воздухе разносился ни с чем не сравнимый запах липового цвета, любимый аромат профессора.
Вольский потянулся, размял позвоночник и важные нервные узлы на руках и затылке – эту процедуру он, как врач, делал каждое утро – накинул махровый халат на тренированное мускулистое тело, открыл дубовую дверь кабинета и вышел в холл своей старинной квартиры.
Суперсовременная обстановка холла и остальных комнат разительно контрастировала с кабинетом, хранившим историю и традиции рода докторов Вольских.
После традиций профессор более всего любил все самое современное, сделанное по последнему слову технологической мысли. После того, как он приобрел мировую известность, стал читать лекции и издавать свои труды во многих странах, средства позволяли ему закупать самые модерновые штучки, вроде автоматического включения и выключения света, систем обогащения воздуха кислородом, многоступенчатой системы очистки воды, и шкафов для одежды, проветриваемых азотом. Все это, как он говорил, была «ерунда», но «ерунда» приятная и важная.
Его клиника также служила примером технологического совершенства. Многие доктора даже проводили на его оборудовании свои эксперименты, потому что нигде в России, кроме как у Вольского, такой аппаратуры более не существовало.
Профессор подошел к очередной двери. Та при его приближении бесшумно отъехала в сторону, и он оказался в ванной комнате с большим окном.
Мраморный пол в ней имел ту температуру, которая по его расчетам оптимально действовала на нервные окончания стоп, а температура воды устанавливалась на специальном электронном табло, располагавшемся недалеко от сияющих хромированных кранов.
Вольский скинул мягкий халат и остановился у зеркала, внимательно изучая свое отражение. Так он поступал каждое утро. Профессор увидел свою прекрасную, в меру сухощавую фигуру с мощным торсом и яйцевидной головой, покрытой пепельными, чуть вьющимися волосами.
Выглядел он неплохо. Диета, предложенная его близким товарищем, заведующим кафедрой питания медицинской Академии оказалась оптимальной, пробежки также привели к отличному результату.
Он приблизил лицо к зеркалу и более внимательно всмотрелся в свое отражение. Яйцевидная линия черепа имела безукоризненную форму, что, безусловно, являлось плодом долгого естественного отбора.
На Аркадия Максимилиановича смотрел представительный, высокоинтеллектуальный мужчина средних лет, с тонким, благородным, чуть горбатым носом, в меру полными губами и пронзительными, умными глазами.
Все в собственном отражении, как и при прежних утренних осмотрах, понравилось профессору: и анатомическое строение тела, и форма черепа, и отсутствие седины в волосах. Все, кроме какой-то одной неуловимой детали. Вольский чувствовал, что что-то беспокоило его, но что именно, понять пока не мог.
Он отошел от зеркала и снова приблизился к нему. Точно. Нечто в его отражении все же вызывало тревогу. Аркадий Максимилианович почти вплотную придвинул лицо к зеркальной поверхности, так, что стекло запотело от его взволнованного дыхания.
Волосы, лоб, кожа, губы,- все находилось в норме. Только вот эти темные тени под глазами. Раньше он их не замечал. Это почки, или переутомление,- подумал профессор. Осмотрев тени, он несколько отодвинул лицо от зеркала и посмотрел на отражение своих глаз. Неожиданно он вздрогнул. Конечно, все дело заключалось в глазах, в их выражении.
В своем взгляде профессор отчетливо прочел тревогу. Это была, как часто он сам говорил своим студентам, самая поганая тревога. Тревога без видимой причины. Ощущение какого-то тайного неблагополучия гадкой змеей заползло в его сознание.
Однако он усилием воли подавил ненужное и нерациональное ощущение и вошел в просторную душевую кабину. Вскоре мощные пульсирующие струи воды выбили вредные ощущения из его сознания.
Через минуту Вольский, напевая себе под нос какой-то марш, что служило верным признаком улучшающегося настроения, вошел в кухню.
После развода профессор стал убежденным холостяком и жил совершенно один. Даже его любовница, очень красивая и, несомненно, весьма умная женщина, довольно редко оставалась у него на ночь.
Аркадий Максимилианович с некоторых пор считал, что брак мешает работе. По его глубокому убеждению настоящий ученый всегда остается одиноким, и именно в одиночестве и покое рождаются самые продуктивные идеи. К тому же женщины всегда вносили в его жизнь сумятицу и вредный беспорядок.
Пароварка, подчиняясь программе, уже варила его любимое яйцо всмятку. Профессор тончайшими ломтиками нарезал редкий французский сыр, разогрел тосты и сервировал стол, используя фамильный английский фарфор, столовое серебро и бордовые салфетки.
Он любил все делать очень красиво и давно уже заметил, что успех дня во многом зависел от завтрака. Красота приборов и интерьера наполняла его радостью и ощущением грядущей удачи. И почти всегда ощущение это оправдывалось.
Продолжая вполголоса напевать марш, Аркадий Максимилианович, нарезал маленьким ножичком ароматный плод манго и отправил несколько кусочков в рот. Профессор зажмурился от удовольствия.
Во фруктовом бутике, который открылся в соседнем доме, его не обманули – манго оказался великолепным. Тосты, произведенные замысловатым хромированным аппаратом, также удались на славу. Утро удалось! Вот и беспричинная тревога в его душе почти рассеялась.
Он бодрым размашистым шагом влетел в кабинет и посмотрел в лежавший на старинном дубовом письменном столе ежедневник. Каждый вечер он вносил в него расписание следующего дня. Сегодня график оказался простым, но напряженным: утренний обход клиники, потом совещание, а вечером – свидание с любимой женщиной.
Вскоре профессор, одетый в изящный серый, в чуть заметную полоску костюм, сиреневую сорочку, дорогой и стильный бордовый галстук, и черные, матовой кожи, туфли, уже сбегал по старой, потрескавшейся от времени, мраморной лестнице и приветливо махал рукой консьержке.
Аромат лип заполнял пространство улиц, навевая романтические мысли. Пробки на дорогах почему-то почти отсутствовали, и профессор, наслаждаясь плавным бесшумным ходом своего спортивного мерседеса, по узким извилистым переулкам приближался к зданию клиники.
Он любил проделывать этот недолгий маршрут по старой Москве. По нему ходили его отец и дед. За свою жизнь он тысячи раз проезжал вереницу извилистых уютных переулков, приводивших к этому великому и одновременно загадочному зданию. Зданию клиники.
Сейчас он, всемирно известный психиатр, ехал к себе на работу на дорогой бесшумной машине, но волновали его те же ощущения, что и много лет назад.
Вот Пироговка, вот светофор, недалеко от Зубовского бульвара, поворот налево, еще раз, уже направо. Вот скоро, за старинным, темного кирпича, высоким забором, скрывающим большой липовый парк, откроется оно, это величественное и великое для него здание.
Мерседес Вольского, хрустя гравием, плавно подъехал к подъезду. Возведенное в форме куба со стеклянным куполом наверху, огромное здание психиатрической больницы чем-то напоминало ему храм.
Узкое окно с переливающимися в солнечных лучах витражами прорезало фасад здания от парадного подъезда почти до самой крыши и напоминало окна готических соборов. Потоки красного, изумрудного, зеленого света, пронизав стекла витражей, падали на мраморные ступени лестницы.
Аркадий Максимилианович, отвечая кивками на приветствия врачей и сестер, вбежал на третий этаж и вошел в огромный гулкий коридор, в конце которого находился его кабинет. Он распахнул двери, ответил на приветствие ординатора и, сняв пиджак, прошел к умывальнику.
Вымыв руки, профессор надел белоснежный халат и попросил ординатора сообщить докторам, что он готов к утреннему обходу. Через несколько минут он в окружении небольшой группы врачей и студентов старших курсов уже шел по коридору к палатам, где находились больные.
В понедельник он совершал самый длительный обход, который занимал у него несколько часов. Ни один пациент не должен был остаться без его внимания. Профессор относился к старой, ныне почти исчезнувшей школе докторов и чувствовал свою личную ответственность за каждого своего больного.
Палаты располагались за прочной, всегда запертой на специальный замок металлической дверью. Ключ от нее находился у врачей и обслуживающего персонала, но больные, даже самые легкие, без сопровождения не могли покинуть этой части здания.
В тот самый момент, когда профессор перешагнул порог двери, чувство острой беспричинной тревоги снова пронзило его сознание. Аркадий Максимилианович вытер мелкий пот, неожиданно выступивший у него на лбу, и усилием воли подавив возникшее тревожное ощущение, пошел по коридору к палатам.
Клиника имела несколько отделений. Одно предназначалось для параноиков, другое для шизофреников. Самое страшное и мрачное отделение помещалось вне основного здания в отдельно стоящем в глухом уголке больничного парка, особняке, имевшем узкие, забранные металлическими решетками, окна и бронированную дверь. Здесь содержались буйные и опасные больные, одержимые маниакальными идеями психопаты.
Держали здесь также идиотов, людей с полностью разложившейся психикой. Эти постоянно кричали, смеялись или плакали. В глубоком подвале особняка в камерах находились ненормальные убийцы, извращенцы, собранные по просьбе профессора со всех клиник страны.
В них доктор нуждался для более полного обоснования своей уникальной теории психических заболеваний, благодаря которой все коллеги считали его «светилой» в этой области медицины. Здесь же в особняке располагалась и лаборатория судебной психиатрии, которой по совместительству также руководил Аркадий Максимилианович.
Хотя особняк для буйных находился за отдельной, очень высокой стеной, аура грусти и тоски будто разливалась вокруг него, и больные, прогуливающиеся по парку, обходили эту стену скорби за десятки метров.
Профессор поймал себя на мысли о том, что и он сам становится слишком восприимчивым к флюидам скорби, разлитым в пространствах клиники, и что именно с этим обстоятельством, возможно, связаны тревожные ощущения, беспокоящие его в последнее время. Он подавил и эту мысль и начал обход.
Всех больных он разделял для себя на «интересных» и «неинтересных». Девяносто девять процентов пациентов уже не представляли для него интереса, а заболевания их казались ему тривиальными, но и этим он уделял очень много личного внимания.
Некоторые из них имели потери памяти, спутанность сознания, у большинства встречались депрессии, иногда переходившие в сильное возбуждение. Уже много лет у них лечилась молодая женщина, полагавшая, что ее хотят убить какие-то агенты, засланные ее мужем, который в действительности души в ней не чаял и самоотверженно ухаживал все эти годы.
Имелись пациенты, заболевание которых вообще заключалось в смешных и мелких отклонениях. Недавно поступил студент, который не мог без сопровождающих переходить улицы, а один старик не выходил из комнаты, поскольку ему всегда казалось, что за порогом помещения находится некая бесконечная пропасть. И таких «неинтересных» имелись многие сотни, а за всю его практику – тысячи.
Более всего профессора интересовали люди высокого интеллекта, но страдающие определенными отклонениями психики.
Дело заключалось в том, что с некоторых пор Вольский убедился, что настоящий талант всегда сопровождается определенными нарушениями в работе мозга и является следствием этих нарушений. И здесь профессор высказывал крамольную для многих его коллег идею о том, что болезнь таланта, собственно, и нельзя считать болезнью.
Для талантливых больных в клинике отвели отдельный этаж, на котором находилось несколько палат, напоминавших скорее роскошные апартаменты.
На этом привилегированном этаже, в палатах имелся интернет, располагался зимний сад, зал для занятий спортом, бассейн и многое из того, что заставляло его, уже оправившихся от приступов болезни талантливых пациентов, ложиться в клинику лишь для того, чтобы просто отдохнуть или поработать над очередной книгой, картиной, сценарием или ролью.
Со всеми vip – больными у него имелись прекрасные личные отношения. Профессор в беседах с этими пациентами всегда подчеркивал, что они вовсе не больные, но что отклонения в их мозге связаны именно с необычными способностями.
Окруженный свитой врачей, Аркадий Максимилианович час за часом обходил всю клинику. Где-то он изменил дозировки лекарств, где-то отменил назначения и прописывал новые процедуры.
Профессор остался доволен первыми результатами утреннего обхода. У многих пациентов имелась положительная динамика. Один старик, находившийся в глубокой депрессии и не отвечавший на вопросы уже несколько месяцев, сегодня заговорил.
У другого больного благодаря новому швейцарскому препарату исчезли ночные кошмары. А студент, совершивший месяц назад попытку самоубийства, и проходивший курс психотерапии у ассистента профессора, неожиданно для всех заявил, что он все это время занимался поиском тайных причин, подтолкнувших его к этому поступку, и сейчас они ему совершенно ясны.
Аркадий Максимилианович даже не спросил у студента о причинах, для него стало ясно, что раз такой больной сам анализирует мотивы своего поступка, то его уже можно выписывать из клиники.
День пролетел быстро и весьма удачно. Минута за минутой, час за часом, профессор обошел практически все палаты клиники. Своему обеду он уделил всего лишь полчаса.
Эта напряженная работа принесла свои результаты. Вольский дал личные указания по лечению каждого из больных. А истории болезней нескольких только что поступивших в клинику пациентов могли стать очередным кирпичиками в здании его удивительной теории разума, над которой он работал последние годы.
Понедельник заканчивался великолепно, что служило хорошей приметой и говорило о том, что и впереди его ждет очень насыщенная и полная интересных событий неделя. Удача, если не считать двух эпизодов беспричинной тревоги, как-то проникшей сегодня в его сознание, во всем сопутствовала Аркадию Максимилиановичу.
– Есть еще новости? – спросил он после окончания обхода у своего ассистента.
– Из значительных, разве что одна.
– Какая?
– Авербуха снова привезли.
– Вроде недавно он выписался, что снова галлюцинации? – произнес профессор с некоторым раздражением, которое имело свои причины.
Только что ассистент напомнил ему о vip- клиенте, известном художнике модернисте, Илье Аркадьевиче Авербухе, которого действительно тревожили галлюцинации. Честно сказать, то, что Авербух поступил вновь, огорчило профессора. Художник обладал мировой известностью, и его выздоровление служило прекрасной рекламой клиники.
– Да, нет.
– А что такое?
– Он, профессор, послания стал получать.
– Вот оно как? Любопытно, ну давайте к нему заглянем. Хотя постойте, у меня же скоро встреча, – Аркадий Максимилианович достал ежедневник и раскрыл его на понедельнике.
Напротив цифры девятнадцать стояло – Ирина. Профессор поморщился. Он вспомнил, что сегодня в семь встречается со своей любовницей.
Это оказалось совсем некстати. Ирина Всеволожская была очень красивой и умной женщиной и его верной подругой, она не раздражала его, что в случае с женщинами происходило с ним нечасто.
Но в момент, когда он находился на пороге великого открытия, и стоило только немного сосредоточиться, чтобы его озарила гениальная догадка, это свидание казалось ему лишним.
Профессор взглянул на часы. Они показывали уже половину седьмого. Она, наверняка уже к нему выехала, и отменять встречу было уже неприлично. Времени оставалось мало. Еще нужно было купить чайных роз, любимых цветов Ирины, французского шампанского и чего-то к ужину. Профессор любил, чтобы его свидания с женщинами всегда проходили красиво.
– Так как, пойдем к Авербуху? – спросил ассистент.
– Завтра, сейчас уже не могу, – произнеся эти слова, Аркадий Максимилианович попрощался со своим помощником и пошел к машине.

Сергей Жемайтис

Автор Сергей Жемайтис

Больше записей Сергей Жемайтис