Литература

ПАРЯ НАД БЕЗДНОЙ РАЙСКИХ ВРАТ. ГЛАВА 20

Илья Аркадьевич Авербух несколько раз перевернулся на широкой кровати, проговорил спросонья какие-то невнятные звуки и резко открыл глаза.
Несколько минут он пролежал неподвижно, словно боясь пошевелиться, а в его остекленевшем и неподвижном взгляде читался нескрываемый ужас.
Илья Авербух смотрел в находящийся напротив него угол комнаты, и в нем он видел чье-то черное длинное лицо и уставившиеся прямо на него огромные, чрезмерно выпуклые глаза негра. Негр был голым, а в руке держал небольшое, но угрожающе острое копье! Взгляд незнакомца был строг и неподвижен и чем-то даже гипнотизировал Илью Аркадьевича.
Может, он еще в клинике и видит галлюцинации? Однако художник отверг это предположение. Из клиники его недавно выписали.
Ужас художника еще более возрос, когда он вдруг осознал, что совершенно не помнит, где находится. Страх сковал Авербуха, и он долго еще не мог заставить себя повернуть голову и осмотреться.
Черт его знает, что может оказаться в углах этого странного и неведомого ему помещения? Однако постепенно он собрался с силами и решил сначала осмотреть один угол, а потом, метр за метром, разглядеть и всю комнату, в которую его непонятным образом занесла судьба.

Авербух так и поступил. Стараясь как-нибудь невзначай не разгневать черного гиганта с копьем, Илья, не поворачивая головы, медленно отвел от него свой взгляд.
Гигант не рассердился, а продолжал также тупо смотреть в одну точку. Это ободрило художника, и он еще немного повернул голову, стараясь рассмотреть противоположный угол помещения.
Здесь он увидел потрепанное вольтеровское кресло, на подлокотниках которого висели черные дамские чулки и скомканное белье. Вид кресла и чулок оживил Авербуха, он резко перевернулся навзничь и уставился в потолок .
Потолок был темно лиловым. В центре его висела люстра в виде креста, искусно выполненного из позолоченной бронзы. На кресте виднелся бронзовый череп с изумрудными светящимися глазами. Вид люстры показался Авербуху знакомым, и он, собравшись с силами, резко сел на кровати.
Как только скованный страхом художник выполнил эту несложную операцию и вновь осмотрелся вокруг, вздох облегчения вырвался из его груди. Не было никакого сомнения – он спал на кровати в собственной мастерской!
Конечно же – это было его вольтеровское кресло, доставшееся в наследство еще от деда. Потолок он расписывал сам. А вот и стол с разбросанными на нем кистями и тюбиками красок. А вот и огромный стеклянный витраж, сквозь который разноцветными потоками в мастерскую прорывался солнечный свет.
Сидит же он на своей большой кровати, покрытой почему-то шкурой медведя, обычно лежавшей на полу в центре мастерской, и на которой он так любил стоять босиком в то время, как писал свои картины.
Черный же человек, напугавший его минуту назад, был всего лишь редкой скульптурой, которую он в прошлом году привез из своей поездки по Южной Африке!
Пытаясь вспомнить, кто и почему накрыл его ложе медвежьей шкурой, Авербух, радостно насвистывая несложный мотивчик, посмотрел на кровать и с удивлением увидел обворожительное обнаженное женское тело.

Тело сразу же поразило его своими прекрасными и отточенными формами. Длинные ноги, роскошные широкие бедра, вьющиеся пышные ,белокурые волосы. Кстати, это был любимый цвет волос Авербуха. Все любовницы художника, а таковых, кстати сказать, было не мало, оказывались либо рыжими, либо блондинками. Эта, очевидно оказалась из последних.
Все казалось прекрасным в незнакомке, лица которой не было видно, поскольку девушка спала спиной к художнику. Илья не сомневался, что и лицо ее отличалось не меньшей красотой, чем фигура.
Авербух уже забыл о своих страхах и хотел встать, чтобы сделать набросок неизвестно как появившейся в его кровати красавицы, как неожиданно увидел рядом с ней еще одну девушку.
Она сбросила с себя одеяло и также, как и ее подруга, спала совершенно обнаженной. Осматривая фигуру второй незнакомки, художник постепенно переставал свистеть. И было от чего. Вторая леди, оказалась черной, как египетская ночь. Настолько черной, что в утреннем сумраке почти сливалась с густой шерстью медведя!
Черных женщин у Авербуха не было никогда. И эта негритянка, безусловно, могла считаться определенным достижением, поскольку приятно пополняла донжуанский список Ильи Аркадьевича.
Все складывалось уже не так и плохо. Однако память явно давала сбои. Хоть убей, он не мог вспомнить, как оказались рядом с ним эти , столь непохожие друг на друга, девушки!
Подавив в себе естественное для живописца желание, сразу же нарисовать обеих незнакомок в присущей ему абстрактной манере, Авербух тихо сполз с постели и крадучись подошел к расписанному им красными тонами холодильнику Bosch, который тихо гудел у противоположной стены мастерской. Он беззвучно отворил дверку и достал бутылку минеральной воды. Открыв ее, он налил полный высокий стакан и залпом опрокинул его содержимое себе в рот.
Пузырьки газировки приятно обожгли горло. Высосав остатки воды прямо из горлышка бутылки, Илья надел халат на свое худое, немного веснушчатое тело, и взглянул в зеркало, висевшее на стене возле холодильника.
Из зеркала на Авербуха смотрело помятое лицо с синяками под глазами. Взгляд его был дик и страшен. Кудрявые каштановые волосы стояли дыбом. От привычной аристократичности облика, которым он так славился в художественных кругах, не осталось и малейшего следа.
Илья Аркадьевич напомнил себе Ван Гога после первой попытки самоубийства. Это было уже слишком. Но главное – память. Сознание было чистым и пустым. В этом была известная прелесть, но только известная.
Илья медленно побрел в угол комнаты и устало упал в вольтеровское кресло. К счастью, обе девушки еще безмятежно спали, и он мог спокойно сосредоточиться, чтобы воскресить в сознании прошлый вечер.
Воспоминания давались туго. Память словно завязла в каком-то желе. Авербух даже представил себе это желе. Ярко-розовое и красивое, и в нем болталось его сознание. Этот образ понравился художнику, и он решил даже использовать его в своей очередной работе, которую он готовил для персональной выставки.
Фантазия не подводила Илью даже в самые трудные минуты. Так было и сейчас. Образ желе был абстрактен и одновременно реален. Это понравилось Авербуху и породило целую цепочку новых впечатлений, которые, безусловно, имели тайное значение.
Илья верил, что все абстракции, которые он видел и затем зарисовывал, значат что-то определенное, просто они еще не разгаданы. В первую очередь он должен был зарисовать эти необыкновенные видения, а потом, быть может, найти ключ к их толкованию.
И теперь он попытался было понять смысл новых абстракций, но вовремя остановился. Действительно, занятие по созерцанию абстрактных образов было увлекательным, но главное сейчас заключалось не в нем.
Главное было вспомнить, что произошло вчера вечером, и как он, черт подери, оказался в постели с этими, пусть и прелестными, но совершенно незнакомыми ему созданиями? Да еще двумя сразу! Конечно, это было, бесспорно, очень увлекательно, Авербух имел репутацию большого любителя экстравагантных и экстремальных сексуальных приключений, но все же почему он ничего не помнил?
Становилось совершенно очевидно, что у него полнейший провал памяти. Этого до сегодняшнего дня не случалось никогда. Илья Аркадьевич на всех самых крутых богемных тусовках имел репутацию железного Авербуха.
Прозвище это художник получил вполне заслуженно. Он мог выпить сколько угодно любых, самых крепких напитков и при этом ни капельки не опьянеть.
Бывало, после вечеринки или очередного вернисажа, на котором было выпито черт -те сколько водки, виски, пива, вина и еще бог знает чего, Илья Аркадьевич мог еще целые сутки напролет проработать и при этом даже не испытывать усталости. Нет, вчера может быть, он что-то и пил, но дело было не в выпивке, а в чем-то еще!
Алкоголь не брал Авербуха. Это знали все вокруг. Он только будил его безудержную фантазию, порождавшую все новые и новые волшебные образы, которые он стремился уловить и затем перенести на холст.
Абстрактные образы эти возникали неизвестно откуда. Однако Илья был уверен, что потоки этих абстракций на самом деле есть тайный язык, которым с ним общается Нечто. По сути, вся его жизнь в искусстве была попыткой разгадать этот язык.
Что это было за «Нечто» он не знал, но то что оно было где- то рядом не вызывало у него абсолютно никаких сомнений. Это был тайный, волшебный мир, общаться с которым могли лишь аристократы духа. Среди них был, конечно, Илья Аркадьевич и несколько его лучших друзей.
Да. Они общаются с этим миром и записывают, зарисовывают сигналы, идущие от него. Но никто не понимает пока их записей, потому что никто не знает об этом тайном мире.
Они, бесспорно, гении, которым дано то, что пока скрыто от остальных людей. В этом Авербух был твердо убежден. Они первыми видят то, что не видит никто, но потом, через какое-то время и все остальные люди, вслед за ними, увидят это и поймут их гениальность.
Это неколебимое убеждение делало его волю железной и заставляло трудиться день и ночь. Мнение, что он идет в авангарде человечества, впереди самых передовых теорий и воззрений заставило его несколько лет тому назад организовать Тайный Орден созерцателей будущего, в который входил он и еще несколько его близких друзей и подруг.
Его мастерская считалась Храмом Ордена, где многих его членов посещали откровения и озарения, которыми они затем делились друг с другом.
Тут происходили заседания или «тайные вечери», как называл их сам Илья Аркадьевич. Посторонние и непосвященные величали их оргиями Авербуха, на которых магистры Ордена могли раскрепощать сознание, придаваться мечтам, делиться друг с другом самыми интимными переживаниями и образами.
Это был один из основных принципов, который входил в разработанный Авербухом «Кодекс», довольно толстую рукопись, валявшуюся сейчас на загроможденном красками, кистями и обрывками бумаги, большом письменном столе, стоявшем в центре мастерской.
«Кодекс» этот чем-то напоминал монастырский устав, в котором Илья Аркадьевич описывал свои взгляды и общие принципы поведения магистров Ордена Будущего.
Однако нравы в Ордене были отнюдь не монастырские. В него входило несколько красивейших женщин и мужчин, в основном свободных профессий.
Тут были художники, скульпторы, поэтессы, имелись даже две самые известные в столице супермодели. Ни для кого не было секретом, что красота Авербухом также была отнесена к тайным дарам, которые давали право приобщиться к его Ордену.
Все женщины в «Кодексе» назывались жрицами Ордена и были любовницами почти всех, входящих в орден мужчин. В художественных кругах все знали об этой особенности интимного кружка, что придавало ему известный шарм закрытой элитной эротической тусовки.
Ходили даже упорные слухи, что с целью раскрепощения сознания и появления откровений в мастерской Авербуха иногда случались тайные оргии. Модели, как иногда сознавался сам Илья Аркадьевич, играли роль возбудителей эротического чувства, важнейшего ощущения, которое, по мнению Авербуха, давало возможность прикоснуться к тайным мирам.

Илья Аркадьевич, положив на свою воспаленную голову, холодное полотенце и прижав к своим пылающим от нестерпимой боли вискам, два куска льда, сидел в вольтеровском кресле и мучительно пытался вспомнить, не было ли этой ночью очередной тусовки его художественного ордена, не пили ли они чего-либо особенного, не курили ли чего- либо крепче марихуаны или опиума?
Но все было тщетно. Вчерашний день потонул в чудовищном черном мраке. Это был не день, а бездна, черный квадрат, наподобие квадрата любимого художника Авербуха, Малевича.
Авербух стиснул голову влажными от волнения руками и глухо застонал, раскачиваясь в кресле, словно от нестерпимой боли. Такого в его бурной художественной жизни еще не случалось. Бог знает, что было вчера, и Бог знает, что он мог натворить!
Да, Илья Аркадьевич, почти никогда не пьянел, однако алкоголь иногда влиял на него. Временами память его слабела, это случалось и раньше. Тогда он терял контроль над собой и вытворял всякие безобразия! Самое ужасное, что во время этих безобразий не выглядел пьяным.
Позже, когда друзья и знакомые осторожно рассказывали ему о содеянном, Илья долго отказывался им верить и снова, и снова расспрашивал о подробностях случившегося.
Чего, например, стоило недавнее происшествие, когда он, отметив с коллегами по художественному цеху очередной вернисаж известного мастера, затем ворвался в выставочный зал и черным жирным фломастером нарисовал на одном из полотен этого самого мастера свою абстрактную композицию! При этом, как говорят, он извергал страшные и нецензурные ругательства.
Когда Авербуха, наконец, оттащили от окончательно испорченной им картины, он еще долго ругался, а потом все-таки вырвался из рук друзей и написал на стене несколько неприличных слов в адрес автора изуродованного им полотна!
На следующий день он долго извинялся перед этим художником, даже пытался стать на колени, но отношения все же были испорчены навсегда.
Илья Аркадьевич вспомнил сейчас этот эпизод, и ему стало мучительно стыдно.
-Идиот, ненормальный, придурок, – тихо и злобно произнес Авербух в свой адрес. Когда ты, наконец, образумишься! – добавил он.
Тут же вспомнились и другие, случившиеся с ним за последний год и не совсем приятные эпизоды. Вспомнилось и то, что он уже много раз клялся и божился перед своими друзьями и близкими, что этого больше никогда не повторится. Однако это все же повторялось!
-Нужно окончательно бросить пить, – тихо, но внятно произнес Авербух.
Сказав это, он взял в руки карандаш и решил записать это изречение на куске белого голландского картона, который стоял в углу мастерской.
Авербух подошел к картону, наклонился, чтобы исполнить задуманное, и с удивлением увидел на белоснежной матовой поверхности несколько точно таких же таких записей, выполненных в разной манере маслом, темперой, японскими фломастерами и пастелью. Рядом с надписями стояли различные даты. Самая старая имела уже пятилетний возраст.
Таким образом, изречение « нужно бросить пить» заполняло картон, превращая его из простого материала уже в художественную инсталляцию и некоторое произведение декоративного искусства.
Увидев надписи, Авербух тотчас забыл о своем благом намерении и решил написать очередное «нужно бросить пить» в новой красочной манере, используя технику темперы и гуаши, при этом выводя литеры старославянской вязью. Он начал терпеливо смешивать краски, стараясь подобрать нужный, по его мнению, цвет надписи.
В тот самый момент, когда колор был подобран, и Илья Аркадьевич взял в руки кисть, чтобы выполнить надпись, он почувствовал нежные прикосновения чьих-то рук к своей спине. Авербух вздрогнул от неожиданности, обернулся и громко вскрикнул.
Прямо перед ним стояла негритянка и ласково улыбалась, обнажая при этом кажущиеся ослепительными на черном фоне ее кожи, зубы. Белки ее глаз сверкали.
Илья окинул фигуру девушки пристальным взглядом и вновь нашел ее великолепной. Черты лица незнакомки были тонкими и изящными. Нос – с горбинкой, очертания губ – изысканны, в маленьких ушах поблескивали небольшие серебряные серьги, волосы же были убраны во множество тонких косичек, со вкусом выкрашенных в различные цвета. Цвета были не кричащими – от темно красного, – до фиолетового и бледно желтого. Косички скреплялись в пучок с помощью костяного гребня, что в целом создавало приятную гамму.
Изящная голова девушки была гордо посажена на высокую шею, украшенную разноцветными коралловыми и бирюзовыми нитками бус. Тело ее также поразило Авербуха своей статной красотой.
Оно словно было вылеплено опытным скульптором, который не сделал в своей работе ни одной видимой ошибки! Плечи были в меру покатыми, талия тонкой, а бедра очень широкими и приятных очертаний.
Она была чуть полноватой, что было особенно заметно в линиях ее ног. Несколько полных у бедер и великолепного тонкого рисунка около щиколоток! Но, кстати, Илья Аркадьевич терпеть не мог чрезмерно худых женщин.
Пристально и восхищенно рассматривая прекрасную, иссиня черную незнакомку, он с чувством ужаса вспомнил худые ноги своей последней любовницы, довольно известной и считающейся очень красивой, манекенщицы, мимолетная связь с которой добавила ему славы неотразимого Дон Жуана и эротомана, которой он довольно заслуженно пользовался в богемных кругах.
Негритянка была неизмеримо прекраснее той манекенщицы. И Авербух мысленно похвалил себя за сделанный им прошлой ночью выбор. Однако, он до сей поры не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах ему удалось подцепить такую красавицу.
В памяти художника по-прежнему зияла огромная дыра. Вчерашний день, вечер и ночь в ней отсутствовали напрочь. Он снова окинул взглядом девушку с ног до головы и пришел к выводу, что та, судя по чертам лица, и иссиня черному цвету кожи, скорее всего либо эфиопка, либо жительница Сенегала.
– Милый, иди ко мне, – незнакомка положила свои точеные руки на плечи Авербуха и привлекала его на широкую кровать, где безмятежно посапывая, спала еще и блондинка. Но это ничуть не смущало эфиопку.
Авербух, подчиняясь властным движениям девушки, опрокидывающей его на постель, был поражен. Вчерашний вечер принес ему двух таких прекрасных женщин, равных которым он не встретил за всю свою жизнь. А уж кто-то, а он повидал разных красавиц!
-Как тебя зовут?- спросил он, отстраняя свои губы от губ незнакомки.
-Намбари, я же говорила тебе вчера, разве ты не помнишь? Негритянка говорила по – русски, но с очень сильным акцентом. О значении некоторых слов можно было только догадываться.
– Не помню,- сознался Авербух. А где мы были вчера? И что мы делали?
– Я не знаю,- сказала Намбари. Был зал. Были картины. Был ресторан. Потом поехали куда-то, потом чуть – чуть курили нумбу. Мы привезли немного. Потом ты стал раздеваться и танцевать.
– Голым? – с ужасом спросил Илья.
– Хотел голым, но тебе не дали. Саламбах остановил тебя.
– Какой Саламбах?
– Мой хозяин и властелин. Он приехал к тебе со мной.
– С тобой?
– Да. Он посмотрел, как ты хочешь танцевать голым и подарил меня тебе. Он так и сказал, Намбари, наш друг Илья хочет женщину, иди с ним. Покажи ему то, что ты умеешь, и что он не видел!
– А кто ты ему?
– Я ?
– Ты.
– Я ему переводчица,- сказала Намбари гордо. Саламбах не знает русский. Я перевожу. Ты пригласил его. Я его перевожу. Он мой господин. Он из моего рода.
Авербух медленно освободился от крепких объятий черной красавицы и сел на кровати. Холодная испарина покрывала его лоб. В глазах снова был ужас. Вчерашний день восстанавливался в его сознании по маленьким фрагментам. Был какой-то Саламбах. Он сам его якобы зачем-то пригласил. По-видимому, Саламбах, как и его переводчица, был из Африки. Потом был его танец, возможно даже нагишом, потом ему была подарена Намбари. Потом они курили нумбу. Может быть, все было в этой чертовой нумбе? И как ее курили?
– Слушай Намбари,- сказал он,- а ты говоришь, мы курили …?
– Нумбу.
– А как мы ее курили?
– Саламбах принес водяной кальян, положили туда нумбу. Потом все закурили. Сначала Саламбах, как глава рода, потом ты, потом я, а потом Катя.
– Какая Катя ?
– Вот эта,- Намбари кивнула в сторону безмятежно спавшей блондинки. Красивая женщина. Я вчера целовала ее. Она очень страстная.
– Вот оно что, значит, и вторая его спутница тоже курила. А что это за нумба, я не слышал о таком сорте табака, или это не табак?
– Нет, это не табак, – Намбари сладостно улыбнулась. Нумба, это нумба. Она дарит любовь, человек забывает все прошлое, все тревоги и горе он от нумбы тоже забывает. Саламбах сказал, что ты многое помнишь и тебе больно, и что тебе нужно очистить память. Вы и Саламбах задумали великое дело, и оно требует покоя духа. Ты художник. Тебе нужен покой в душе. Тебе нужна сильная страсть к женщине. Так сказал Саламбах. Ты знаешь, он говорит с духами. Он сказал мне, что и ты говоришь с духами. Ты большой человек. Иначе Саламбах не подарил бы меня тебе.
– А кто такой Саламбах?
– Он тоже большой,- сказала Намбари с искренним восхищением. В Африке он – первый.
Произнеся эти слова, эфиопка снова крепко обняла Авербуха и страстно поцеловала его в губы. Потом она повалила его на постель и стала осыпать поцелуями все его тело. Голова у Ильи Аркадьевича закружилась, перед глазами все поплыло, он стал страстно целовать Намбари в губы и грудь. Яростная страсть негритянки передалась и ему.
Он словно провалился в бездну. Память отсутствовала. Авербух почти ничего не помнил и почему-то был рад этому. Только страсть заполняла его душу. Время исчезло. И когда их ласки закончились, Илья Аркадьевич не мог сказать, сколько они продолжались – несколько минут или же часов. Они словно покорили время , и оно исчезло для них. Этот неизвестный Саламбах, очевидно, был мудрым человеком, и Авербух был благодарен ему за столь неожиданный подарок.
– Намбари, ты прекрасна,- сказал он.
– Я знаю,- гордо ответила негритянка. Но вчера ты почти все время ласкал ее,- она презрительно указала на лежащую рядом с ними блондинку. Ты не любишь черных женщин. Вчера ты ласкал меня только один раз. А ее – больше. Это несправедливо. Намбари даже плакала. Саламбах подарил меня тебе. А ты не любишь меня.
– Намбари, – сказал Авербух,- я очень люблю тебя. Ты лучшая женщина в моей жизни. Ты знаешь страсть. В этот момент Илья Аркадьевич, произнес эти слова искренне. Действительно, Набари потрясла его воображение. Множество новых образов, красочных и прекрасных пронеслось в сознании во время последней любовной сцены. Это были абстракции, какие-то животные, горы и пустыни. Авербух даже подумал о том, что каким-то непонятным для него образом негритянка подарила ему свои тайные образы и чувства.
– Я люблю тебя тоже,- сказала она. Я очарую тебя. Знай, Намбари колдунья и против меня нет лекарства. Мой Бог знает меня, и он покарает всякого, кто обидел Намбари. Закончив эту фразу, Намбари села на кровати и покорно и ласково, как преданное животное, посмотрела в глаза Авербуха.
Илья Аркадьевич, измотанный ласками своей новой возлюбленной, покорно смотрел ей в глаза и уже был даже рад тому, что вчерашний день полностью исчез из его памяти.
Черт с ним, с этим вчерашним днем, пусть он летит в пропасть. Перед Авербухом был день сегодняшний. Прекрасный и чарующий. Он был в своей мастерской. Перед ним были две красивейшие, подаренные провидением женщины.
В сознании художника возникла новая, великолепная мысль. Сейчас он вместе с Намбари выпьет утренний кофе с круасанами, а потом возьмет в руки кисти и напишет портреты своих новых прекрасных возлюбленных.

Илья Аркадьевич уже встал с кровати, чтобы привести свой план в исполнение, как вдруг в холле мастерской раздался шум, скрипнула входная дверь, и в дверном проеме показалась стройная мужская фигура.
– Привет, Илья Аркадьевич,- произнес мужчина. Рад тебя ви.., -мужчина не договорил фразы, изумленно уставившись на обнаженного Авербуха, который вместе со столь же обнаженной негритянкой ставил медный кофейник на пылавшую газовую плиту.
– Привет, Гвидон, ты очень кстати, сейчас выпьем кофе , – медленно и не очень уверенно произнес Авербух, узнавший в вошедшем своего лучшего друга и товарища по Ордену, скульптора Гвидона Арбеляна. Проходи, выпьем кофе , – не еще раз добавил он, стараясь прикрыть свою наготу подвернувшимся под руку кухонным полотенцем.
От Гвидона у Авербуха не было особенных секретов. Они знали друг друга еще со студенческой скамьи, и Арбелян имел свой ключ от мастерской Авербуха и заходил к нему запросто.
– Проходи, Гвидон, – сказала Намбари Арбеляну, как своему старому знакомому, мы здесь после вчерашней встречи немного заспались… При этом в отличие от застеснявшегося Авербуха Намбари не стала прикрывать своей прекрасной точеной фигуры.
– Да, заспались, действительно,- сказал Арбелян. Уже пять часов .
– Как пять, я думал утро?- всполошился Авербух.
– Пять. Именно пять,- почему-то грустно произнес Арбелян. У нас с вами встреча в девять, ты хотя бы помнишь об этом?
– Нет, ничего не помню,- растерянно и очень убежденно сказал Авербух.
– Так я и думал.
– А с кем встреча? – вкрадчиво спросил Илья Аркадьевич.
– С кем? С этим швейцарцем и с Саламбахом.
– С каким швейцарцем? – не понял Авербух.
– Откуда же мне знать, ты его приглашал.
– Я ?
– Да. И Саламбаха, и швейцарца из какого- то цюрихского объединения современного искусства. Ты не помнишь?
– Ничего не помню,- сознался Илья Аркадьевич.
– А помнишь, как ты вчера танцевал?
– Мне уже рассказали,- Авербух покраснел.
– Илья, если бы не твой талант, тебя давно бы посадили, много бы не дали, а пару лет за хулиганство ты бы схлопотал.
– Ну ладно, ладно, – сказал Авербух,- давайте лучше выпьем вместе кофе. Он налил всем.
– Илюша, милый, ты прелесть,- сказал вкрадчивый и тихий женский голос.
Авербух обернулся и увидел сидящую на кровати блондинку, которая смотрела на него своими проницательными с поволокой, ясными синими глазами и потягивалась, как довольная сытая кошечка.
– Боже мой! – сказал Авербух.
– Пойдем, выйдем, – Арбелян настойчиво взял Илью Аркадьевича под руку и почти вынес его в просторный холл мастерской.
– Мне больно,- сказал Авербух.
Не обращая внимания на эти слова, Гвидон посадил в холе Авербуха на табурет, сел рядом с ним на корточки и пристально посмотрел в его глаза. Глаза эти были мутными и восторженными.
– Соберись с мыслями, Илья Аркадьевич, – тихо сказал он. Пойми, что сейчас от твоего поведения зависит дело всей нашей жизни, дело всего нашего объединения, нашего Ордена, наконец, может пойти к этакой матери.
– И черт с ним,- сказал Авербух, порываясь встать. Я лучше пойду к Намбари. Она – прелесть! А Катя! Как они обе смотрятся вместе! Какая композиция!
– Слушай меня внимательно,- сказал Гвидон. Я не дам испортить тебе дело нашей жизни из-за минутной прихоти. Сейчас ты оденешь джинсы и пойдешь со мной.
– Куда?
– Мы пойдем к Инне.
– Только не к ней,- испуганно произнес Авербух.
Инна была его постоянной возлюбленной. Он даже хотел на ней жениться. Она знала его как никто и, возможно, любила, и именно поэтому он втайне боялся ее.
– Только она поможет тебе вспомнить вчерашний день, только она спасет нас тобой. Спасет наше дело. Она твой доктор, Илья.
– Не надо докторов,- сказал Илья, но при этом покорно надел джинсы.
– Сейчас ты попрощаешься с девушками, возьмешь у них телефоны, назначишь свидание на вечер, а потом пойдем к Инне. Только она одна может привести тебя в чувство и ликвидировать провалы в твоей дырявой памяти. Ну почему все таланты с одной стороны таланты, а с другой – идиоты !? – не удержался и добавил напоследок Арбелян в адрес Ильи Аркадьевича.
– Ну ты не очень – то зарывайся,- обиженно промямлил Авербух и вышел в мастерскую для объяснения с девушками.
Объяснение это не заняло много времени, и вскоре он, в сопровождении обеих красавиц, появился в холле, и вместе с Гвидоном вся кавалькада скатилась по гулкой металлической лестнице старинного дома, на мансарде которого располагалась мастерская художника.
На улице друзья распрощались с Намбари и Катей, договорились с ними о встрече вечером в одном из кафе на Гоголевском, и Арбелян повел разом погрустневшего Авербуха к Инне.
Если разобраться, то на самом деле Инна была женой Ильи Аркадьевича. Их роман длился уже более двадцати лет, с того момента, как они еще студентами художественного училища познакомились друг с другом.
Инна с первой встречи влюбилась в талантливого молодого художника. Сначала он не обращал на нее никакого внимания, но потом ответил взаимностью настолько, насколько мог вообще ответить взаимностью женщине. Основной чертой Ильи Аркадьевича в области любовных отношений все же было непостоянство.
Авербух влюблялся постоянно и совершенно искренно во многих женщин. Иногда он преследовал, встретившуюся ему на улице хорошенькую женщину, знакомился с ней, очаровывал своим обаянием талантливого человека, а, добившись внимания к себе, тотчас бросал, чтобы объясняться в любви своей новой избраннице.
Он любил женщин самозабвенно. Он любил их за прекрасные глаза, за фигуры, за обаяние, за талант, даже за милую глупость.
Ему, как художнику, нужна была постоянная смена впечатлений, поток новых ассоциаций, который своей энергией питал его талант. И все это ему дарили женщины. Как-то он сказал, что живет энергией женских душ. И это было правдой.
Но при всем при том, в его жизни на самом деле была одна женщина, которую он любил всегда. И у него был один роман, который длился более двадцати лет. Женщиной этой была Инна. Она первой полюбила Илью. Она первой сказала ему, что он талант. Она сказала это тогда, когда он сам еще не верил в себя и не знал, что у него талант. Она первая поняла его. А поняла потому, что любила его.
Она прощала ему всего его похождения, все запои, все выходки. Она самоотверженно служила ему. Всю свою жизнь она отдала ему, не требуя ничего взамен. И он знал это. И он знал, что на самом деле только она любит его по-настоящему. Прав был Арбелян – Инна была ему преданной женой, хотя они никогда и не были женаты.
Они сходились и расходились, ссорились и мирились, ругались и снова мирились, и так было все эти двадцать лет. И сейчас Илья Аркадьевич вдруг отчетливо понял, что не может жить без этой, на самом деле единственной для него, женщины.
– Свинья ты, Авербух, – сказал Гвидон, когда они входили в дверь квартиры Инны.
Илья Аркадьевич густо покраснел.
Инна была до сих пор красива. Она была яркой, высокой шатенкой с ясными и большими зелеными глазами. В лице ее было что – то раскосое, что делало ее немного похожей на японку или китаянку.
– Вот принимай своего голубчика,- сказал Арбелян с порога.
– Ты ужасно выглядишь, что с тобой, Илья Аркадьевич? – спокойно сказала Инна, внимательно всматриваясь в мутные и красные глаза Авербуха.
– Ничего особенного, вчера выпили немного,- сказал Авербух неуверенно.
– Выпили! Нечего себе выпили, я уже не буду говорить, в какой компании я тебя нашел, черт с ним, в конце концов, это твое личное дело, но у нас большая проблема, Инна,- сказал Гвидон.
– Какая проблема?
– Он ни черта не помнит?
– Провал в памяти,- сознался Илья. Прости меня Инна, прости ,ради бога,- добавил он.
– Что не помнит?- спросила Инна.
– Вообще ничего,- сказал Гвидон. Скоро выставка. А здесь такое свинство. Выставка – это же цель всей нашей жизни! Это сейчас для нас – все!
– Илья, ты же знаешь, тебе же нельзя пить, мы же столько раз говорили с тобой об этом,- с болью в голосе сказала Инна.
– Если бы они только пили, он еще и накурился чего-то, дряни какой-то африканской! – сказав это, Орбелян нервно зажег сигарету, и скорчил гримасу отвращения, всем видом своим показывая отвращение к неизвестной африканской дряни, которой накурился его товарищ. Мне бы дал попробовать, я бы сразу сказал, что ему нельзя.
– Тогда вы накурились бы оба,- сказала Инна.
– Это его негр привез эту дурь из своих джунглей. Какого черта ты позвал негра. Илья? Я же тебе говорил, не нужно нам для нашей концепции этого негра. Он же примитивный тип. Ничего не знает в искусстве.
– Эта дурь, как ты выражаешься, – сказал Илья,- волшебное средство, которое освобождает сознание. С его помощью этот негр написал свои великие полотна!
– Это ты о Саламбахе? – спросила Инна.
– Ты знаешь Саламбаха? Откуда? – голос Ильи радостно зазвенел. То, что Инна знала что-то о Саламбахе, было путеводной ниточкой, которая могла помочь распутать весь клубок вчерашних событий, которые, как интуитивно чувствовал Авербух, имели в его жизни большое значение.
– Пойдем, Илья, милый, ты сядешь в свое любимое кресло, успокоишься, и я помогу тебе, помнишь, как в прошлый раз,- Инна взяла Авербуха за руку, и тот, как послушный ребенок, пошел за ней в гостиную и сел в большое, мягкое кресло.
Он словно провалился в большую, мягкую пропасть и застыл в ней, блаженно ощущая всем своим сознанием покой и любовь.
– Оставь нас, Гвидон,- сказала Инна.
Когда тот вышел, женщина наложила свои руки на голову Ильи Аркадьевича и стала медленно гладить его виски. При этом она наклонилась к его уху и шептала какие-то слова.
Через несколько минут Авербух заснул, как младенец, а она продолжала гладить его голову и что-то шептать. Илья Аркадьевича окутала спокойная, непроницаемая темнота. Это была волшебная темнота, и она подарила Авербуху прекрасный сон.
И снился Авербуху огромный белый зал со стеклянным потолком. Что-то воздушное и прекрасное ощущалось в этом зале. В центре зала был большой прозрачный шар, в котором был еще один, помещавший в себе еще один, самый меньший рубиновый шар, который излучал вокруг себя красный, загадочный свет. Все три сферы словно висели в воздухе и при этом вращались одна в другой.
От главного, большого светлого, квадратного зала, как лучами в разные стороны расходились другие залы. Они были длинные и узкие, чем-то напоминающие не залы, а коридоры.
Из дальних концов этих коридоров шел свет. На стенах же их висели картины. Здесь были полотна импрессионистов, футуристов, пейзажи и портреты, а в одном узком и длинном тоннеле виднелись сумрачные лики святых апостолов. Здесь помещалось прекрасное собрание икон. Где-то он уже видел это собрание.
Он узнал лик Христа на распятии, спокойный и величественный образ Николая Чудотворца, а также прекрасную икону Троицы четырнадцатого века.
Она расположилась в дальнем конце одного из залов, и три Бога, написанные чудесными пастельных тонов красками, задумчиво смотрели вдаль. Туда, где в огромном белом зале, исполненные красным светом, в воздухе висели сферы.
Был еще один зал. В нем висели картины самого любимого его художника – Малевича. Знаменитый Квадрат, Крест, какие-то пересекающиеся линии, портреты, пейзажи.
Все это были те знаменитые картины, которыми все восхищались, но смысл которых никто не мог понять до сих пор. Смысл был прочно скрыт! Однако смысл этот был, иначе картины эти не могли бы так притягивать к себе миллионы людей! В этом Илья был глубоко убежден.
По залам ходили люди. Звучала величественная музыка Баха. Авербух понял, что он попал на какую-то необыкновенную выставку.
Он увидел себя, идущим вдаль по одному из залов. Вот он увидел квадрат. Вот она, его любимая, состоящая из нескольких, динамично пересекающихся пространств, супрематическая композиция Казимира. Сколько раз он видел ее во сне, сколько раз пытался понять ее смысл , читая записки и дневники художника!
Вот крест, с его особенным, вложенным в него художником смыслом. А вот автопортрет Мастера с палитрой. Авербух всегда считал его шедевром.
Илья Аркадьевич увидел себя, стоящим возле этого портрета. Он смотрел в глаза художника, который также пристально смотрел ему в глаза, словно что-то хотел сказать.
Вдруг он явственно услышал тихий и спокойный голос: « СЛУШАЙ МОЕ ПОСЛАНИЕ. ТЫ СОВЕРШИШЬ ТО, ЧТО ЗАДУМАЛ. ПОТОМ К ТЕБЕ ПРИДЕТ ЖЕНЩИНА. С НЕЙ ПРИДЕТ ВЕСТЬ ОТ МЕНЯ!»
Тихий и уверенный голос возник и исчез, растворился в пространстве, также плавно, как растворяется в воздухе эхо.
В тот самый момент, когда затих последний звук прозвучавшего послания, Илья Аркадьевич внезапно проснулся.
Он открыл глаза и вскрикнул от неожиданности. Прямо в его зрачки смотрели два прекрасных женских глаза. Инна склонилась над ним и гладила его, покрытый холодным потом лоб, своей тонкой, изящной, покрытой кольцами, рукой.
-Илья, что с тобой? – сказала она, увидев в глазах Авербуха ужас и восторг одновременно.
-Инна! Я все, все вспомнил,- сказал он, с трудом выговаривая слова.
– Что вспомнил?
– И выставку свою, и замысел. Ведь мы готовим выставку, знаменитую выставку, ту которой еще не было, единственную!?
– Слава Богу, Илья, вспомнил, нельзя же так пить, все–таки, подумай хотя бы обо мне,- горестно произнесла она.
– Да я все помню сейчас, все воскресло во мне. Возникли даже новые мысли, и Саламбаха я вспомнил, это я пригласил его на эту выставку. Все ведь уже почти готово, верно?
– Верно, осталось еще немного, и ты чуть все не испортил . Сегодня у тебя же самая важная встреча со спонсорами и с Саламбахом, потом приедет атташе французского посольства. А ты такое вытворил, Илья, ну хоть капля совести у тебя есть? Мы все понимаем, что ты талант, но все-таки подумай и о нас.
-Да, да,- тихо сказал Илья Аркадьевич, и Инна с тоской увидела , что глаза художника вновь опустели, и что он смотрит куда-то вдаль, сквозь нее, и вновь не видит ее и не слышит обращенных к нему слов.
– Илья, да что с тобой, черт побери ?!
– Я не сказал главного,- произнес Авербух, вытирая покрытый испариной лоб лежащей на столе бумажной салфеткой.
– Чего главного? – не поняла Инна. Что может быть сейчас главнее, кроме дела нашей жизни, кроме выставки, кроме твоей концепции, кроме твоих гениальных догадок, наконец? Что может быть важнее всего этого?
– Инна, сказал он тихо.
– Ну что еще?
– Мне снова было послание!
– Час от часу не легче! Какое еще послание?
– Во сне, я слышал его.
– Кого?
– Казимира!
– Малевича?
– Да.
– И что же?
– Он произнес послание.
– И что он сказал?
– Он второй раз сказал, что придет женщина и передаст что-то мне.
– И ты в это веришь?
– Я почему-то убежден, что так оно и случится! Причем, произойдет это именно на вернисаже! Она придет туда!
– Час от часу не легче, Илья, опомнись, ты свихнешься так.
– Вы, вы все никогда меня не понимали, – сказал Авербух тихо,- вы все бездари, для вас моя мысль, моя концепции, – это просто нечто оригинальное, и все. Вы не понимаете, что это все значит. Мои мысли, они перевернут все на этой планете. Вы все, все вы увидите, что я прав.
– Да никто с этим не спорит! – Инна попыталась обнять Авербуха за плечи.
– Брось,- Илья резко оттолкнул ее. В один прекрасный момент вы все обернетесь и увидите, что все вы живете в новом мире. И этот мир открыл для Вас Я! Илья Авербух! Вас миллионы, и вы ничего не видите, как те миллионы, которые думали, что Земля стоит на трех китах в небесном океане! Но пришел один и сказал, что она крутится вокруг Солнца! Один был прав! Один всегда прав. Миллионы никогда не бывают правы!
– Илья, да кто же спорит? – сказала Инна. Мы все почитатели твоего таланта.
– Она придет!
– Кто придет? – не поняла Инна.
– Женщина от Малевича! – произнеся эти слова, Илья Аркадьевич нагнул голову и, оттолкнув вышедшего ему навстречу Арбеляна, выбежал вон из квартиры.
На лестничной клетке он неожиданно для себя самого остановился. И давно уже мучивший его вопрос снова возник в нем. Уже много лет он, талантливый художник, писал картины, которые против воли его рождались в глубине сознания. Он видел какие-то образы, потоки частиц, геометрические фигуры. Но он не знал, что видел.
Какая-то неведомая сила водила его рукой, и он не мог противиться ей. И он знал, что та же сила направляла и руку Казимира, и других избранных, и все они служили ей. И давно уже он чувствовал, что сила эта хочет что-то поведать ему, но что? Он не знал этого.
И тогда он словно против воли своей спросил того, кто мог дать ему ответ:
«Господи, – сказал Авербух, – открой мне тайну о том, что видел Казимир, и что ты хочешь передать мне? Я чувствую, что ты говоришь со мной о чем-то совершенно новом и важном, но я не в силах понять сказанного!»
Удивившись тому, как это в нем, закоренелом атеисте, могли возникнуть такие странные слова, Илья Аркадьевич, выбежал на улицу.

Сергей Жемайтис

Автор Сергей Жемайтис

Больше записей Сергей Жемайтис