Литература

ПАРЯ НАД БЕЗДНОЙ РАЙСКИХ ВРАТ. ГЛАВА 3

На следующий день профессор первым делом решил заглянуть в палату к художнику, с которым его связывали приятельские отношения. К тому же Вольский коллекционировал картины Авербуха.
Профессор начал заниматься собирательством совсем не из-за того, что считал себя поклонником современного искусства, чем-то напоминавшего ему форму психического заболевания, но потому, что эти непонятные картины могли ему помочь в лечении его талантливого больного.
Он чувствовал, что в них скрыто нечто, пока ускользающее от его рассудка, и это нечто было также связано с работой сознания. Он всегда следил за творчеством своих больных, потому что оно давало ему новые идеи. Все, что могло бы хоть чуть-чуть раскрыть загадку разума, безумно волновало профессора, и временами он сам напоминал себе маньяка от медицины.

Без сомнения, Авербух страдал неизлечимой формой шизофрении, и его раздробленное сознание отказывалось подчиняться голосу разума. Обрывки его не соединялись единой волей.
Вот эти кусочки, по мнению профессора, и рисовал художник. Они становились его картинами. Естественно, что, лишенные смысла, они превращались в абстракции.
Вольский даже как-то сделал на эту тему доклад в одной из известных швейцарских клиник. Сообщение имело огромный успех, и одна известная европейская газета написала, что профессор, наконец, объяснил смысл современного искусства.
Однако сам Аркадий Максимилианович не был доволен своей очередной «гениальной» теорией. Он, как никто знал, что она ничего никому не объясняет.
Да, сознание Авербуха распадалось на абстрактные картины, но что в мозге могло объединить их? Что делало эту тайную, волшебную и непостижимую для разума работу?
Этого профессор не знал, как, вероятно, не знал и никто в мире. А раз он не знал этого, то и все его теории ничего не стоили. И еще один вопрос тревожил профессора. Почему это искусство уже столько лет привлекало людей? Как может бред так долго притягивать внимание?
Может быть, здесь имелась не только болезнь, но и что-то иное? То, что не дано знать ни светилам медицины, ни простым смертным? Ведь не считал же себя сам Авербух больным! Он думал о себе, как о вполне здоровом человеке, видящим то, что пока не замечает никто в мире.
Профессор хорошо помнил свой последний разговор с художником, когда тот, как всегда резко и грубо сказал Вольскому, что он, Илья Авербух, не безумец, но гений, и то, что его картины никто не может понять, абсолютно ничего не значит.
Просто он рисует пока скрытый от всех волшебный мир, посещающий его разум. Сейчас Аркадий Максимилианович с краской стыда вспомнил, что тогда он спросил художника, почему же он, профессор Вольский, не видит этого мира?
«А потому что у тебя мозги по-другому устроены» – произнес Авербух. И в этот момент профессор к стыду своему не нашелся что ответить.
Что он мог сказать? А что если, действительно, в случае с художником мозги были устроены иначе? Почему бы и нет? Где сказано, что у всех людей мозг должен работать одинаково? Может быть, и правда, что Авербух не больной, а гений? Ведь сколько раз человечество считало умалишенными своих пророков? Они говорили о том, чего еще не видел никто, но это не значило, что они неправы!
К тому же художника и тревожили по-настоящему всего лишь бессонница, ночные страхи, а иногда кошмары и галлюцинации. А если учесть, что Илья Аркадьевич, как и всякий человек искусства, пил не в меру, то тревоги эти могли оказаться лишь тривиальным нервным расстройством.
Эти мысли непроизвольно проносились в сознании профессора одна за другой, и постепенно от его утреннего прекрасного настроения не осталось и следа. Дело всей его жизни, его стройная теория разума и психических заболеваний, которая могла принести ему славу и бессмертие, казалась профессору в этот момент несбыточной фантазией маньяка.
И переступая порог палаты художника, он почему-то вспомнил судьбы многих психиатров, которые, будучи одержимы навязчивыми идеями, в конце концов, становились пациентами своих же клиник.
– Привет, Авербух, как ты себя чувствуешь? – профессор давно уже был на «ты» с художником.
– Отлично я себя чувствую, – почти закричал тот. Не знаю, какого черта меня сюда заточили. Сплю только плохо, можно сказать, совсем не сплю, кошмары вижу, кстати, очень интересные. Любовницы, Аркадий, со мной совсем измучились, вот и уговорили лечь к тебе на недельку, ты мне дай успокоительного, как прошлый раз, а то выставка скоро грандиозная, такая, каких никто не видел, не успеваю совсем, – скороговоркой проговорил он, не оборачиваясь к профессору.
Художник стоял около мольберта с трубкой в зубах и ударял по холсту большой кистью. На холсте Вольский увидел несколько размашистых мазков, а между ними изображение огромного испуганного глаза.
Под мазками еще виднелось расплывчатое зеленое пятно, отдаленно напоминающее тропическое дерево. Под деревом сияло другое пятно, походившее на лежащую в траве обнаженную женщину.
– Это что такое? – спросил профессор про картину.
– А черт его знает! Увидел сегодня ночью во сне. Знаешь, утром проснулся, ничего не помню, а потом за завтраком как ударило. Вспомнил, что во сне привиделась эта штуковина.
– Вот оно что. А все же, что это может значить?
– Я тебе говорю, не знаю. Я это просто вижу, – сказал Авербух.
– Пьешь много?
– Да, совсем почти не пью ничего. Утром только пива немного и то, если после вчерашнего. Вечером – пару красного, но хорошего. Бордо, например, портвейна, как раньше, совсем не пью. Гадость. Водка опротивела, как собака! Употребляю только первосортные напитки. Бывает, конечно, набираюсь, но только на вернисажах. Без повода – никогда.
– Илья Аркадьевич! Но мы же с тобой договаривались, никакого алкоголя, он тебе категорически противопоказан. От этого все твои кошмары. Здесь любой кошмары увидит, а ты каждый день две бутылки и пиво, разве можно. У тебя же тонкая организация психики.
– Но я же красного.
– Все равно нельзя. Обещай, что не будешь больше?
– Ничего я тебе не стану обещать. Лучше я свихнусь, – Авербух сосредоточенно провел кистью через все полотно.
– Ну ладно, ладно, – сказал профессор, наперед зная, что разговор об алкоголе бесполезен, решил не докучать им художнику. А больше ничего тебя не тревожит?
– Больше, чем что?
– Ну, чем бессонница, кошмары, видения. Помнишь, ты прошлый раз говорил, что ты видишь свои картины, как наяву?
– Помню, конечно. Нет, не тревожит, пожалуй.
– Пожалуй?
– Разве что, послания. Но они не тревожат. Они просто приходят!
– Послания? – в голосе профессора появилась тихая настороженность. Доктор опасался спрашивать резко и навязчиво, потому что пациент мог замкнуться в себе и ничего более не сказать о посланиях.
– Да, послания.
– Какие такие послания?
– Обычные, – ответил художник, спокойно раскуривая трубку. Хотя в клинике курить не разрешалось, для Авербуха профессор делал исключение.
– И они интересные?
– Ты знаешь, очень даже.
– И о чем же они?
– О разном.
– Но все-таки?
– Но вот недавно картина пришла.
– Какая картина?
– На черном фоне дракон с золотыми крыльями, а вокруг какие-то существа.
– Вот оно что, потрясающе!
– Да, действительно потрясающе.
– Но это значит что-то? – осторожно спросил профессор.
– Я думаю, да.
– Но что?
– Только не говори мне, что я того,- Авербух покрутил пальцем у виска.
– Ты что, не буду.
– Я, Аркадий Максимилианович, думаю, что этот дракон где-то есть, или был. Кто-то увидел его и передал мне!
– Да ну?
– Да.
– Но кто же?
– Не знаю, может человек какой-то, а может быть он из другой галактики. А, может, этот дракон помер, а сведения о нем остались.
– Но где?
– Я думаю, есть такое место.
– Но откуда ты знаешь?
– Чувствую! Отстань, Аркадий, – в голосе художника почувствовалось напряженность.
– Ну, хорошо, хорошо,- произнес профессор, – а послания-то только про драконов, или еще про что-то?
– Почему, их много, они каждый день стали приходить. Иногда по нескольку раз.
– Вот как?
– Да.
– Ну, а еще какие приходят?
– Недавно одно просто великолепное было!
– Расскажи.
– Сплю я и вижу большой квадрат, а в нем начинают появляться буквы.
– Не может быть!
– Да. Буквы и слова. И потом целые фразы. И я прочитал.
– О чем же?
– О том, что скоро ко мне придет женщина от Казимира.
– От кого?
– От Казимира Малевича.
– От самого Малевича?
– Да, от него. И она принесет известие. Малевич мне пишет!
– Сам Малевич – тебе?
– Да!
– Но он же умер.
– Глупый ты, Аркадий Максимилианович! Умер, конечно, но написал-то он еще до смерти. Что-то вроде завещания.
– Но как он мог тебе написать? Ты же еще тогда не родился?
– Значит, он знал, что я появлюсь на свет.
– Но откуда?
– Откуда-то знал. Ты пойми, нас же немного.
– Вас?
– Да, нас, настоящих художников. Ты ведь еще не врубился, мы можем то, чего не могут обычные люди. Мы все связаны. Я всегда верил в это.
– А о чем он Малевич хочет сказать тебе?
– Бог его знает. Но я думаю о том, что он что-то видел. Я давно предполагаю, что он видел то, что никто еще не видел. Я даже спрашивал его об этом.
– Ты – его?
– Да, а что здесь удивительного?
– Но как?
– Очень просто. Взял и обратился к нему, скажи, мол, мне Малевич, о своей тайне и о том, что ты видел и о чем писал картины. Для меня все это важно. Важно, как сама жизнь.
– И что он?
– Ты же видишь.
– Что я вижу?
– Сам он прийти не может, но женщину присылает! А с ней – известие.
– А что он все-таки видел? Как ты думаешь? – профессор ощущал, что бред художника словно засасывает его и становится ему все более и более интересным.
– Этого, Аркадий, никто пока не знает. Тот, кто это узнает, будет гением. Ты думаешь, его картины это просто так?
– Да нет.
– Вот и я так думаю. Они что-то значат, но этого никто пока не знает. Никто еще не понял. Всем интересно. Все хотят разгадать тайну, но не могут. Я буду первым.
– А еще приходили послания?
-Отстань, не мешай! – сказал художник, и в голосе его послышалось раздражение. Чувствовалось, что он устал от этого разговора.
Зная по опыту, что говорить с Авербухом более бесполезно, профессор распрощался с пациентом и тихо вышел из палаты в коридор.
Он вынул из кармана брюк старинные – подарок деда – швейцарские золотые часы на цепочке, нажал на копку, открывшую последовательно три золотые полированные крышки и посмотрел на изысканный белый фарфоровый циферблат с римскими цифрами.
Часы показывали уже половину второго. Время, как и всегда при утренних обходах, пролетело очень быстро. До очередного консилиума оставалось несколько минут.
На консилиумах отдельно обсуждались и особенные, оригинальные пациенты. К таким больным он, бесспорно, относил Авербуха, заболевание которого, как чувствовал профессор, могло помочь ему в создании его теории разума.
Первую половину консилиума профессор почти что проспал. Он сидел во главе большого длинного стола в зале заседаний, полуприкрыв глаза и иногда что-то записывал в своем ежедневнике.
Однако, когда лечащий доктор художника начал свой доклад, профессора словно подменили. Глаза его загорелись, и он принялся записывать каждое слово доктора.
– Скажите, доктор, – спросил он лечащего врача, после того, как тот закончил о методике лечения художника, – а есть ли, на ваш взгляд, положительные результаты?
– Безусловно, профессор, – сказал доктор. Он даже покраснел от удовольствия. Это был ближайший помощник Вольского, еще молодой, но очень талантливый врач, и ему льстило, что сейчас он может рассказать знаменитому профессору о своем методе лечения известного художника.
– Но в чем же вы видите положительные сдвиги?
– Профессор, я даже сам не ожидал такого эффекта, – сказал врач. Авербух сейчас почти здоров.
– Вы так полагаете?
– Да, профессор. Страхи исчезли. Бессонница почти прекратилась. Кошмары также более не беспокоят. Я думаю, что это результат вашего препарата, профессор.
Доктор намекал на один редкий препарат, который Вольский рекомендовал для лечения художника.
– Вот как? Значит он, по-вашему, здоров? Почему же он снова у нас?
– Это случайность. Небольшой рецидив, что-то его взволновало и все. Илья Аркадьевич почти здоров, если, конечно, можно отнести это к такому всемирно признанному таланту. Я, профессор, полностью разделяю ваше мнение о талантах и связанных с ними отклонениях.
Доктор имел в виду известную теорию Вольского о том, что интеллект талантов и гениев может быть иным, чем у обычных людей.
– Хотя, безусловно, есть некоторые отклонения.
– Вот как, какие же?
– Вчера вечером во время изучения биополей мозга этого пациента, нам удалось кое-что расшифровать.
– Если я правильно понял, вы смотрели его на сканирующем аппарате?
Аркадий Максимилианович имел в виду новейший сканер, позволяющий создавать подробную карту мозга. На этот сканер профессор возлагал особые надежды. На нем он хотел проверить одну свою оригинальную гипотезу.
Разработанная им теория разума была уже почти готова. Она была стройной и великолепной. Опираясь на нее, профессор уже помог многим больным. Он уже знал почти все участки мозга, не хватало только одного, главного.
Некоего дирижера, который управлял бы мыслями и фантазией человека. Много лет профессор тщетно искал этот загадочный волшебный центр, спрятанный где-то в самой глубине мозга. Но тщетно. Недавно он попросил на новой аппаратуре исследовать на этот предмет и мозг Авербуха, а сейчас с волнением ждал ответа своего помощника.
– Я нашел одну область, в ней потрясающая энергетика.
– Что значит потрясающая? Будьте добры выражаться точнее.
– Профессор, вы не поверите. Эта область излучает волны.
– Какие волны?
– Я пока не знаю их природы, но приборы их фиксируют.
– Вы ничего не путаете?
– Нет, профессор, – доктор говорил тихо и несколько смущенно. И еще.
– Что еще?
– Профессор, вы вчера уже ушли, и мы не могли спросить вашего совета, поэтому мы решились это записать.
– Что записать?
– Записать то, что исходит из этой области.
– И что же?
– Вот посмотрите, – лечащий врач положил на стол перед шефом листок бумаги.
«К ТЕБЕ ПРИДЕТ ЖЕНЩИНА ОТ МАЛЕВИЧА И ПРИНЕСЕТ ПОСЫЛКУ. ОДНАЖДЫ ТЫ СПРАШИВАЛ НАС О ТАЙНЕ КАЗИМИРА. ТЫ СКОРО УЗНАЕШЬ ЕЕ, НО НЕ ЗДЕСЬ, А В ПЕСКАХ ЕГИПТА» – прочитал на листке изумленный профессор.
– Это так и было написано? Очевидно это же и есть послание, о котором говорил мне больной?– спросил он, чувствуя, что говорит что-то не то.
– Возможно. Хотя мы не применяем этого термина. Это биополя, – доктор улыбнулся некоторой наивности своего учителя. Там был определенный шифр. Нам удалось его раскрыть. Мы ничего не говорили вам об этой работе. Хотели сделать сюрприз.
– Черт знает, что такое! Вы его сделали!
– Очевидно, да, в этой области мозга и возник бред, который Авербух и считает посланиями! – доктор безумно обрадовался тому, что, хотя художник ничего и не говорил ему о посланиях, но он сам нашел их источник!
– Очевидно.
Нет. Профессор не стал говорить врачу о том, что только что больной связывал этот бред со всей своей дальнейшей судьбой. И то, что этот бред якобы поможет ему раскрыть цель его жизни. Сейчас не это его волновало.
Бред с посланиями не был новостью. Послания приходили многим пациентам. Просто у Авербуха, как у талантливого человека, и бред казался интересным.
Не в посланиях заключалась сенсация, а в том, что он, наконец, нашел этот загадочный центр, в котором рождались мысли и фантазии, которые Авербух наивно называл посланиями !
Теперь он знал, что скоро все разрозненные элементы его обширной теории благодаря этой находке сложатся воедино, и вот-вот родится то, ради чего он и его предки как каторжные работали всю свою жизнь. Теория разума.
Нет, она еще не сложилась, но он уже знал, что это обязательно случится. Так с ним уже бывало. Что-то накапливалось, а потом вдруг приходило озарение, и рождалась гениальная догадка.
Потом его часто спрашивали, как это происходило, но он не мог ответить на этот вопрос. Луч света словно освещал его сознание и приносил долгожданную истину.
Он уже догадывался, что эти вспышки и озарения происходили в том самом таинственном центре, который весьма кстати обнаружил его ассистент!
В этот момент Аркадий Максимилианович вновь всей душой своей почувствовал, что он как никогда близок к тому великому открытию, которое он считал делом всей своей жизни.

Сергей Жемайтис

Автор Сергей Жемайтис

Больше записей Сергей Жемайтис